das Heimweh*

Однажды Незнайка проснулся утром и почувствовал какое-то недомогание. У него ничего не болело, и даже голова после вчерашнего не раскалывалась, но было такое ощущение, будто он очень-очень устал и не в силах подняться с постели. Время, однако, шло, поэтому он кое-как встал, оделся, умылся, но, когда извлёк из холодильника живительную балтику №9, вдруг почувствовал, что абсолютно её не хочет.

— Вот видите, какие ещё здесь в Питере штучки бывают! — угрюмо проворчал Незнайка. — Когда хочется выпить, так выпить нечего, а когда есть, так и не хочется совсем!

Кое-как, нехотя, уговорив бутылку, он швырнул её в мусорное ведро и поплелся во двор, прихватив вейп. Через минуту все увидели, что он возвращается обратно. Лицо его было испуганно.

— Братцы, а где же солнышко? — спросил он, с недоумением озираясь вокруг.

— Ты, Незнайка, ей-богу, какой-то осёл! — ответил с насмешкой Знайка. — Ну какое тебе к чертям собачьим солнышко, когда мы, блин, уже месяц чилим в Петербурге, аллё?..

— Ну, а я и забыл! — махнул Незнайка рукой.

После этого случая он весь день вспоминал про солнышко, за обедом к фо бо и гунбао почти не притронулся, от рюмки «Русского стандарта» и кальяна, ко всеобщему изумлению, отказался категорически, и только к вечеру немного повеселел. Но на следующее утро всё началось снова:

— Где же солнышко? — хныкал он. — Хочу, чтоб было солнышко! У нас в Мариуполе всегда было солнышко...

знойное небо Северной столицы

— Ты лучше вот что, голубчик, не мороси! — строго сказал ему Знайка. — Давай, может, лучше нарежем по дорожке? Я тут на Рубике бомбезного мефа взял — мой барыга порожняк не гонит. Заценим, бро?

Однако Незнайка не ответил ему, окинув лишь безмолвным взглядом — недовольным, свирепым и в то же время будто грустным и недоумевающим. Чуткие коротышки встревожились.

— А может быть, он у нас приболел? — вслух призадумался доктор Пилюлькин. — От дури халявной отказывается... Осмотрю-ка его, пожалуй.

Затащив Незнайку в свой кабинет, доктор Пилюлькин принялся тщательно его обследовать. Простукав, прослушав и внимательно осмотрев пациента, он измерил Незнайке температуру, а также пульс, сатурацию и кровяное давление, после чего велел ему оставаться в постели, а сам вышел к коротышкам и потихоньку сказал:

— Беда, голубчики. Незнайка наш болен.

— А что у него болит? — спросила Селёдочка.

— В том-то и дело, что ничего не болит, но тем не менее он серьёзно болен. Болезнь у него очень редкая. Ею болеют коротышки, которые слишком долго пробыли вдали от родного Донбасса.

— Ишь ты! — удивился Знайка. — Так его надо лечить.

— Как же его лечить? — ответил доктор Пилюлькин. — От этой болезни никакого лекарства нет. Он должен как можно скорей вернуться в ДНР. Только воздух родных степей может помочь ему. Такие больные всегда очень тоскуют вдали от родины, и это может для них плохо кончиться.

— Значит, надо нам отправляться домой? Ты это хочешь сказать? — спросил Знайка.

— Да, и притом как можно скорей, — подтвердил доктор Пилюлькин. — Думаю, что если мы сегодня же двинем в путь по платкам, М11 и М4, то успеем довезти Незнайку до Мариуполя всего за пару дней, если конечно на МКАДе опять зверских пробок не будет и с бензином южнее Воронежа не обосрёмся, что вполне не исключается.

— Значит, нужно отправляться сегодня же. И нечего тут больше думать, — сказала Фуксия.

— А как же быть с Пончиком? — спросил Знайка. — Он ведь остался тусить в Севкабеле со своими крутильщиками. Не можем же мы покинуть его здесь одного, сторчится за неделю. Ищи его потом на Лиговке в бичовских ночлежках...

— Мы со Шпунтиком сейчас же метнёмся за Пончиком на кикшеринге, — сказал Винтик. — Через часик туда приедем, а завтра к утру, когда Пончика вещества вкусные попустят и он на ногах держаться сможет, обратно. В полдень здесь будем, если на облаву ГУНКа снова не нарвёмся, конечно.

— Придётся выезд назначить на завтра, — сказал Знайка. — Раньше никак не управимся.

— Ну что ж, до завтра, я думаю, Незнайка выдержит, — сказал доктор Пилюлькин. — Только вы, братцы, действуйте без промедления.

Винтик и Шпунтик тотчас же вскочили на самокат, и плотно обнявшись, на манер сыновей Эмона, шустро укатили по встречке в сторону Васильевского острова. Доктор Пилюлькин поспешил сообщить Незнайке, что принято решение отправиться в обратный путь. Эта весть очень обрадовала Незнайку. Он даже вскочил с постели, стал с жаром говорить, что сырость, низкое небо и вечный полумрак его задолбали уже просто до икоты. И что, как только вернётся домой, он тотчас же напишет письмо Синеглазке, ведь когда-то, ещё до войны, он обещал ей забрать её из скучной Ясиноватой и сгонять вместе побухать на выхи в Мелекино, и его уже двенадцатый год мучит совесть за то, что он так и не выполнил обещания. Решив исправить свою ошибку, он заметно повеселел и принялся распевать песни.

— Не горюй, братцы! — говорил он. — Скоро, скоро выжмем педальку под 200 от Навозовска до Мариуполя, где гайцев и штрафов уже не будет, полетаем вволю по родненькой Пиратской нашей Республике! И жиранём наконец не этого здешнего унылого и пресного говна, а правильных греческих чебуреков в Бугасе. А то и в знаменитой касьяновской Азовочке, если в натуре фартанёт и хорнет до той поры в харю себе не словим!

Доктор Пилюлькин ему на это внушительно сказал, чтоб Незнайка подостыл и вёл себя поспокойнее, так как его организм ослаблен болезнью и ему нужно беречь силы. И вообще, у Носова в первоисточнике** ни про Республику, ни про Азовочку, ни про хорнеты не было ни слова.

Незнайка открыл было рот, чтобы возразить, но почувствовал, как силы покидают его, а глаза застит туманом.

Лучшие на планете Земля чебуреки делают именно здесь, в Касьяновке

...первым, что увидел над собою Незнайка, с трудом разлепив веки, был Пилюлькин. Склонившись над ним, доктор хлестал его по щекам, тряс за плечи и взволнованно что-то спрашивал снова и снова — из-за звона в ушах было непросто разобрать слова.

— Ш-ш-шо?..
— В бубен дать ишшо? Не спи, братан, замерзнешь. Паспорт, надеюсь, взять не забыл?
— К-какой ещё паспорт?
— Ну не трезубый, ясен пень! С добрым утром, глаза-то разуй. К Весело-Вознесенке подъезжаем, вон блок-пост уже видно. Ты два дня в полубреду каком-то провёл, мы уж не чаяли тебя живым довезти. Матусовского нам декламировал, не приходя в сознание. «Сверчки в тени чертополоха / Ведут беседу. / Когда мне станет очень плохо — / В Донбасс уеду», ишь ты, лирик какой. Так где паспорт-то, я тебя спрашиваю?..

Дрожащими от слабости руками Незнайка выудил из кармана свой бордовый и двуглавый и с трудом повернул одеревеневшую шею к опускающемуся окну. Огромный ФСБ-шник в бронике с автоматом окинул всю компанию подозрительным взглядом, покосился на открытые паспорта, хмыкнул и едва заметно качнул жезлом — мол, проезжай, не задерживай.
Под завязку набитая коротышками машина аккуратно проползла под шлагбаумом, мимо таблички «Добро пожаловать в Донецкую Республику», исполнила неспешную змейку между бетонными тетраподами и, отмерив от блок-поста не более сотни метров, свернула к широкой обочине.

У Незнайки захватило дыхание, когда он рассмотрел над головой яркое голубое небо с белыми облаками и сияющее в вышине солнышко. Свежий воздух пьянил запахами полынного разнотравья. Всё поплыло перед глазами: и волнующаяся на крепком ветру, словно океан, безбрежная степь с белеющими среди выгоревшей травы метёлочками ковыля, красными маками и синими пролесками, и коренастые акации с трепещущими на ветру листочками, и желтеющее вдали пшеничное поле.

Заметив, что Винтик и Шпунтик уже вышли и топчутся у багажника, вполголоса что-то обсуждая и посвистывая вейпами, Незнайка страшно заволновался.
— И меня поставьте! — закричал он. — Поставьте меня на землю!
Винтик и Шпунтик осторожно подняли Незнайку и помогли ему выбраться из машины.
— А теперь пустите меня! Пустите! Я сам!

Незнайка отпихнул Винтика, сделал несколько неуверенных шагов, едва не рухнув на пыльный асфальт, доковылял до невысокой акации и обессиленно повис на кривом узловатом стволе. Шпунтик ринулся было помочь, но доктор Пилюлькин отрицательно качнул головой и жестом остановил его.

А Незнайка блаженствовал. Солнышко ласково пригревало его лучами, свежий ветерок шевелил волосы, словно гладил по головке. Оторвав и забросив в рот гроздочку сладковатых цветков, он вдруг ощутил, будто какое-то огромное-преогромное чувство переполняет грудь. Он не знал, как называется это чувство, но знал, что лучше него на свете нет. Он прижимался к колючему сучковатому стволу, словно к родному существу, и чувствовал, как силы возвращаются, а болезнь уходит сама собой.

Наконец Незнайка вытер нечаянную слезу и оторвался от дерева. Обернулся и весело засмеялся, увидев друзей-коротышек, которые радостно приветствовали родину.
— Ну вот, братцы, и всё! — весело закричал он. — А теперь можно снова отправляться куда-нибудь. Например, в Москву!

Вот какой коротышка был этот Незнайка.

_____________________________
*das Heimweh с немецкого - тоска по родине. Это слово состоит из двух частей:  das Heim (дом, родина) и der Weh (боль, скорбь), поэтому оно очень точно передает именно свое буквальное значение — «боль по дому».

**уверен, что прозрачный оммаж «Незнайке на Луне» Николая Николаевича Носова без труда распознает любой читатель, но хотя бы формально не сослаться на автора оригинала было бы просто неэтично. 

Получаю фидбек — мол, борщанул с петербургской спецификой, местами непонятной со стороны. Исправляюсь. Рубик ака Рубинштейна – злачнейшая улица в центре, средоточие ночной и клубной жизни, беспробудного пьянства, половых излишеств и торговли всякими веществами, с которыми, тащмайор, я лично знаком исключительно понаслышке и из прессы. Фо бо и гунбао — популярнейшие блюда традиционной петербургской кухни (ещё есть бун ча, шурпа, кузача, чоу мейн, гампан, курутоб, бао цзы, бибимпап, чучвара, малатан, куфтача, джиз-быз, пити, мастава, гай фань и миллион прочих аутентичных местных яств, но не будем отвлекаться). «Меф» и «нарезать по дорожке» – ну извините, либо и так ясно, либо гугл в помощь, а я статью с пола за подробные разъяснения поднимать не хочу. Севкабель, как и Новая Голландия – ой, простите, последняя из текста вследствие ряда правок вылетела таки — т.н. «креативное пространство», то есть переполненная кофейнями, кальянными и выставками «современного искусства» мекка богемы, синеволосых татуированных веганов и просто праздных коротышек, тьфу ты, тусовщиков. Располагается на юго-западе Васильевского острова, тоже в географическом центре города. Лиговка — в незапамятные послевоенные годы гнездовье блатоты и гопников, а сегодня — нечто вроде лондонского Soho, хипстерский райончик, переполненный до краёв населением, идентифицирующим себя как духовно богатое. ГУНК — то же, что ОБНОН в 90-е, отдел полиции по борьбе с нелегальным оборотом всякого кайфового. Ничего не упустил?.. )